Пражский лингвистический кружок

Морфология — это раздел грамматики

admin — Fri, 05 Feb 2010 11:22:13 +0000

В своем обычном значении морфология — это раздел грамматики, в котором рассматривается все то, что меньше слова. В этом случае под морфологией, видимо, понимают учение о форме (в противоположность учению о значении). Однако, как мы уже говорили, до сих пор еще не доказано, что в языке действительно существует противопоставление формы и значения. Пока это не сделано, мы вправе искать не морфологический, а грамматиче-?кий элемент.
Для грамматики морфема не может считаться неделимым целым.
Это подтверждается, например, следующими случаями:
1. У английских слов foot — feet, tooth — teeth явно две функции: во-первых, функция семантемы —«нога», «зуб», во-вторых, функция числа — единственное и множественное. Такому разделению в других примерах соответствуют две различные «морфемы»: hand|0 «рука»— hand|s «руки». В связи с этим мы имеем право сказать: в грамматике существуют мельчайшие неделимые единицы, которые можно назвать семами. (По соображениям аналогичного характера, правда, с «морфологической» точки зрения, проф. Трнка говорил о «морфологических экспонентах», с<гр. 57.) Сема большей частью, хотя и не всегда, выражается непрерывной последовательностью фонем, то есть она обычно является тем, что принято называть «морфемой».   Граница между семами   очень часто четко выражена, в связи с чем можно говорить о стыке сем, а не о морфемном стыке.
2.   Если все же считать морфему основным элементом, то еще труднее объяснить случаи, когда одна и та же функция выражается двумя морфемами: в финском языке иллатив, генитив, партитив и номинатив звучат следующим образом: sanaanr sanan, sanaa, sana (основа sana- «слово»). В этих случаях функция выражена, во-первых, с помощью внутренней флексии и, во-вторых, с помощью суффикса или с помощью «нулевой морфемы». Как же можно считать в этом случае морфему основным грамматическим элементом?
3.   Рассмотрим еще пример: чешек. йеп|а «жена, женщина»,» syn|a «сына», mest|a «города». Здесь налицо две морфемы: морфема корня и морфема окончания. Однако мы вынуждены зафиксировать и функциональные элементы (семы) падежа и числа, которые содержатся отчасти в окончании, отчасти в корне; другими словами, мы вынуждены выйти за пределы морфемы. Поэтому мы вправе утверждать, что мельчайшей грамматической единицей является сема.
Если мы признаем основным грамматическим элементом сему, то тогда возникает еще один вопрос: действительно ли существует в грамматике морфема?
В некоторых языках сема всегда или почти всегда выражается особой «морфемой». Например, в турецком языке, как мы увидим ниже, имеется только одна «морфема» с двумя функциями — это окончание 1-го лица множественного числа у глагола. Поэтому в грамматике турецкого языка морфема играет весьма скромную роль.
В других языках ситуация иная. Так, например, в чешском языке две семы очень часто образуют только один фонемный ряд. Это явление наблюдается лишь в окончаниях. В чешском языке — мы покажем это ниже — действует правило, согласно которому имена существительные и прилагательные, а также глаголы оканчиваются фонемным рядом, состоящим из двух или трех сем, то есть они должны иметь двухсемную морфему окончания, отличающуюся от других односемных морфем. Другими словами, в грамматике чешского языка морфема играет важную и самостоятельную роль, и в системе морфем возникают новые важные противопоставления.
Теперь вернемся к старому вопросу о форме и функции. Можно было бы предположить, что в противопоставлении семы и морфемы выражается противопоставление формы и функции. Для этого как будто бы имеются все основания. Действительно, язык можно разложить на ряд акустико-моторных    единиц,    которые    характеризуются непрерывным фонемным рядом и весьма часто к тому же «стыком морфем». Концептуальная сторона языка также поддается расчленению на ряд единиц; одна морфема выражает одну или несколько таких единиц. Но как установить идентичность морфем? Как рассматривать омонимичные и синонимичные морфемы? Допустим, например, что в чешском языке окончание -а в форме родительного падежа единственного числа для слова mest|a «города» идентично окончанию -а именительного падежа множественного числа — mest[a «города»; напротив, окончание -а в форме именительного падежа единственного числа zen|a «жена» и т. д., по-видимому, не имеет ничего общего с окончанием -у, -е и т. д. родительного падежа единственного числа в zen|y, dus|e, kost | i и т. п. Можно было бы также предположить, что и в немецком языке морфема Bauer в значениях der Bauer «крестьянин» и das Bauer «клетка для птиц» идентична. Но существование таких единиц в языке маловероятно. Во всяком случае, оно доказывается с трудом. Конечно, можно было бы возразить, что различие между омонимичными морфемами состоит в том, что они сочетаются с разными морфемами. Однако в чем же заключается это различие? С фонологической точки зрения форма der отличается как от des, так и от den. Это означает, что разницу между der Bauer и das Bauer мы обнаруживаем только по концептуальным различиям между артиклями мужского и среднего рода. Следовательно, и различие между обеими морфемами Bauer носит концептуальный характер.

Пражские фонологические исследования сегодня-Исследование второе

admin — Tue, 05 Jan 2010 09:42:40 +0000

В первую очередь усилился интерес к широким, общим перспективам. Сказать, что такого интереса недоставало Пражской школе в 30-е гг. (и даже в конце 20-х гг.), однако, нельзя. Как показывают ранние фонологические работы Н.С. Трубецкого, Р. Якобсона, В. Матезиуса, Б. Гавранка и Б. Трнки, в 50-е и 60-е гг. интерес к этому не только не исчез, но скорее усилился. Частично это объясняется оборонительной позицией, которую заняли пражские фонологи в конце 40-х — начале 50-х гг.: они должны были в высшей степени тщательно и систематически размышлять над основными методологическими вопросами фонологической теории, чтобы проверить ее обоснованность в меняющемся контексте времени. Две хорошо известные фонологические дискуссии, происходившие во второй половине 50-х гг. в Москве и в Праге 2, конечно, действовали как катализаторы этого процесса, хотя в то время казалось, что они не имели большого количества ощутимых результатов.
Одним из явных недоразумений, которые предстояло устранить чешским фонологам, было ошибочное утверждение, что пражская фонология является в своей основе неисторической (если не антиисторической) доктриной. Тому, кто знаком с ранними работами пражцев, очевидна абсурдность этого утверждения — наличие во втором и четвертом томах «Трудов Пражского лингвистического кружка» двух капитальных исследований, посвященных теории и практике этой проблемы, вполне достаточно для опровержения указанной точки зрения. И все же можно утверждать, что в- классический период существования Пражского кружка лишь немногие ученые этой школы решались рассматривать фонологические явления исторически; большинство ограничивалось современным состоянием того или иного языка (последний подход был типичен, в частности, для В. Матезиуса). Отстаивание научной значимости синхронического анализа языка было одной из задач Матезиуса на протяжении нескольких десятилетий. Он считал, что только синхроническое изучение современного языка, изучение, основанное на полном и легко контролируемом материале, может дать достаточно точное представление о сложной, но системной структуре языка и о законах, управляющих ею. Но Матезиус был убежден также и в том, что законы и закономерности, обнаруживаемые в языке при его синхронном изучении, окажутся весьма полезными и для исторического изучения языка. Предпочтительное внимание, которое Пражская школа уделяла в предвоенные годы синхронии, никоим образом не было показателем антиисторического уклона. В действительности демаркационная линия между пражской и доструктуралист-скими (в основном неограмматическими) концепциями языка отделяла не синхронию от диахронии, а структурный подход к языку от предшествующего ему атомистического. С этой точки зрения усиление после 1950 г. в среде пражцев интереса к проблемам исторической фонологии является убедительным свидетельством в пользу углубленного интереса чешских и словацких лингвистов к широким, общим фонологическим перспективам. В отличие от того, что имело место в 30-е гг., необходимость изучения фонетического развития языка в терминах фонологии стала требованием, настоятельность которого становится все более очевидной. В последнее десятилетие появилось много важных работ, освещающих фонологическое развитие конкретных языков, особенно историю чешского языка 3; были выяснены новые факты из истории чешских гласных и согласных фонем. Подобный же анализ, причем в довольно широком объеме, был произведен на материале общеславянского языка ; чешские англисты также пытались решить некоторые из старых проблем истории английских звуков, особенно проблемы, связанные с изменением звуков, известным под названием «великий сдвиг гласных» и происшедшим в конце среднеанглийского и в начале новоанглийского периода, а также с историей системы английских гласных вообще . Особенное внимание следует обратить на тот факт, что фонологическая концепция развития языка, принятая после 1950 г., не только обсуждалась на теоретических дискуссиях, но систематически проникала и в практику преподавания, то есть в вузовские учебники .
Об усилении интереса к фонологическим концепциям развития языка свидетельствует также сегодняшнее состояние чешских диалектологических исследований. Начиная с Л. Келлъ-нера, выдающегося чешского диалектолога и ученика Б. Гае-ранка, и Фр. Травничка, обязательным стало требование не только формулировать в фонологических терминах результаты диалектологического исследования, но также и оценивать их с точки зрения их значения для лучшего понимания фонологического развития данного языка. Этот исторический взгляд не был, конечно, абсолютно новым для пражских лингвистов; было бы несправедливым не упомянуть здесь о многочисленных случаях использования Фр. Травничком диалектологических материалов с целью лучшего освещения развития звуков чешского и словацкого языков, даже когда истинно фонологический подход к таким материалам был ему еще чужд. Естественно, только такой подход сделал возможным наиболее полное использование диалектологических материалов для плодотворного изучения развития диалектов и литературного языка. О плодотворности такого изучения свидетельствует большое число опубликованных в последнее десятилетие монографий . Таким образом, необходимость использования диалектологических материалов для изучения чешского языка несомненна; это в еще большей мере относится к словацкому языку, так как исторические документы, известные на данном языке, относительно немногочисленны и фрагментарны. Все это свидетельствует об увеличении интереса к исторической фонологии у ученых Пражской школы в период после 1950 г.

Влияние стилей

admin — Sat, 05 Dec 2009 09:21:02 +0000

Влияние стилей речи на произношение в современном английском языке (речь здесь идет о целевых стилях, при этом Джоунз («Transcriptions of English prose», Оксфорд, 1907) признает три стиля, а Ллойд («Nothern English», изд. 2-е, Лейпциг, 1908)— четыре) можно наблюдать в обоих планах. Фонетический инвентарь рассматривает в основном Джоунз, указывая, например, что в стиле приподнятой, торжественной декламации часто употребляется дрожащее г вместо или наряду с фрикативным j и что в этом случае встречается также сп, архаичное для южноанглийского произношения. На неустойчивость фонетического облика слов в зависимости от стиля произношения (в частности, на редукцию безударных гласных) указывают оба автора. Образцы этих разных стилей произношения приводятся мною в «Вестнике чешской Академии» (XVIII, стр. 4— 5). Следует подчеркнуть, что наряду с нормальными стилями произношения существуют также патологические, которые для лингвистики не имеют, конечно, определяющего значения: это стили, обусловленные дефектами произношения или переходным патологическим состоянием, например опьянением. О влиянии опьянения на произношение англичан можна справиться у Риппмана («Specimens of English», Лондон, 1908, стр. 26) и в статье Фейна ван Драата «Drunkard's English» («Englische Studien»,   34).
Влияние стилей на лексику и синтаксис речи подробно рассматривает Грёбер в работе «Methodik und Aufgaben der sprach-wissenschaftlichen Forschung» (см. «Grundriss der romanischen Philologie», изд. 2-е, I, стр. 267 и ел.). Он отличает высказывание субъективное, при котором проявляются также чувства, вызванные в говорящем темой разговора, и объективное, при котором сообщается только мысль. Субъективное высказывание в количественном плане отличается от объективного тем, что, с одной стороны, оно заменяет паузой, тоном или жестом то, что в последнем выражено словами, а с другой—повторяет то, что достаточно было бы сказать один раз; в качественном же плане субъективное высказывание отличается от объективного тем, что избирает другие слова вместо реальных названий. Наконец, субъективное высказывание отличается от объективного и своим порядком слов: члены предложения в субъективном высказывании находятся в таких позициях, которые им не свойственны в объективной речи. Оба способа выражения в речи бывают взаимосвязаны.   Если,   однако, у говорящего проявляется склонность к одному из них или вообще к определенному стилю высказывания, то тенденции его речи обнаруживают и характер последнего. Эта проблема была хорошо разобрана в книге //. Бёгхолъма «Bacon og Shakespeare» (1906). Автор решает вопрос—Бэкон или Шекспир —на основе анализа языка обоих писателей.   То же самое наметил уже Есперсен на стр. 48 своей книги «Growth and structure of the   English language» (Лейпциг, 1906). Различия, которые Бёгхольм устанавливает между языком — не стилем! — Бэкона и Шекспира, не имеют отношения к потенциальности языка. В самом деле, отмечая, что Бэкон более консервативен, чем Шекспир, и является более строгим грамматистом, а Шекспир — более народным писателем, Бёгхольм связывает характеристику их стилей с языком различных социальных диалектов, из которых они исходили. Так, если Шекспир довольно часто использует в номинативе уе, то есть форму именительного падежа в качестве   формы   винительного   (ср.    Franz, Shakespeare-Gram-matik, изд. 2-е, Гейдельберг, 1909, стр. 251—252; объяснению Франца о том, что уе является ослабленной формой you, противоречат рифмы на -Т из -ё; см. V i e t о г, A Schakespeare phonology, Марибор, 1906, стр. 162—163), то Бэкон никогда не употребляет эту форму в значении винительного падежа. Это обстоятельство и свидетельствует о том, что речь Шекспира более народна, чем изысканный диалект Бэкона. Когда же мы убеждаемся, что сравнения двух типов — посредством наречия и суффикса — часто встречаются у Шекспира (см. также Franz, стр. 206—207), но не у Бэкона, у которого мы находим лишь несколько примеров подобного рода, то это, очевидно, объясняется тем, что здесь представлены не два диалекта (еще Поп боролся против такого объяснения), а две индивидуальности, то есть человек с живой фантазией и острым интересом к жизни, в речи обращающий внимание на выражение, а не на логику, и мыслитель, подчиняющий свои слова столь же точным законам, как и свои мысли. К сходным результатам приводит и сравнение словарного запаса обоих авторов. Целые ряды выражений, которые Шекспир в пьесах рассматривает как педантические, Бэкон использует как совершенно естественные. Союзы, которые слишком точно и вследствие этого слишком тяжеловесно выражают отношения между двумя предложениями (например, insomuch as), часты у Бэкона и очень редки   у Шекспира.
Сказанного, на наш взгляд, достаточно для того, чтобы показать разницу между наукой о стилях и стилистикой. Книга Балли и в этом вопросе изобилует новыми идеями и наблюдениями, которые я буду использовать в дальнейшем.
В заключение следует добавить, что, как мне известно, теория потенциальности не является теорией совершенно новой: замечания и выводы,, подобные высказанным мною, я находил и у многих других лингвистов; число их наверняка возросло бы, если бы систематичному рассмотрению с этой точки зрения подверглась вся раздробленная, несистематизированная и неиссякаемая лингвистическая литература последних пятидесяти лет, в которой сокрыто множество вполне •современных и прогрессивных идей. Трактовки, приведенные здесь, отличаются от моих прежних наблюдений иногда разным толкованием основной идеи, а иногда строго индуктивной последовательностью, базирующейся на лингвистическом материале. Дополню свои рассуждения некоторыми указаниями на специальную литературу и на историю     проблемы.

Поэтический язык

admin — Wed, 04 Nov 2009 13:50:42 +0000

Поэтический язык долгое время оставался областью, которой лингвистика пренебрегала, и только совсем недавно было положено начало углубленному изучению его основных проблем. Это можно сказать и о большинстве славянских языков, тоже не изученных до сих пор с точки зрения поэтической функции. Правда, историки литературы время от времени затрагивали эти проблемы, но, не имея достаточной подготовки в области лингвистической методологии, не могли избежать ошибок. Естественно, что без устранения этих ошибок успешное изучение частных явлений поэтического языка невозможно.
1. Разработка основ синхронического описания поэтического языка должна стремиться освободиться от ошибок, заключающихся в отождествлении языка поэтического с языком общения. Поэтическая речевая деятельность с точки зрения синхронической принимает форму речи, то есть индивидуального творческого акта, приобретающего свою значимость, с одной стороны, на основе современной поэтической традиции (поэтический язык), а с другой — на основе современного языка общения. Взаимоотношения поэтического творчества с этими двумя лингвистическими системами крайне сложны и разнообразны, почему их необходимо исследовать как с точки зрения диахронии, так и с точки зрения синхронии. Специфические свойства поэтической речевой деятельности проявляются в отклонении от нормы, причем характер, тенденция и масштаб этого отклонения очень различны. Так, например, приближение поэтической речи к языку общения может быть обусловлено противодействием существующей поэтической традиции: четкие в известные периоды времени взаимоотношения поэтической речи и языка общения в другие периоды как бы не ощущаются вовсе.
2. Различные стороны поэтического языка (например, морфология, фонология и т. д.) настолько тесно связаны друг с другом, что изучение одной из них без учета других, как это часто делали историки литературы, невозможно. В соответствии с положением о том, что поэтическое творчество стремится опереться на автономную ценность языкового знака, вытекает, что все стороны лингвистической системы, играющие в языке общения только подсобную роль, в поэтической речевой деятельности приобретают уже самостоятельную значимость. Средства выражения, группируемые в этом аспекте, равно как и их взаимоотношения, стремящиеся в языке общения автоматизироваться, в поэтическом языке, напротив, направлены на актуализацию.
Степень актуализации различных элементов языка в каждом данном отрезке поэтической речи и в поэтической традиции различна, чем и объясняется специфическая для каждого случая градация поэтических ценностей. Естественно, что отношение поэтической речи к поэтическому языку и к языку общения оказывается в функции различных элементов каждый раз иным. Поэтическое произведение — это функциональная структура, и различные элементы ее не могут быть поняты вне связи с целым. Элементы объективно тождественные могут приобретать в различных структурах совершенно различные функции.
В поэтическом языке акустические, двигательные и графические элементы данной речевой деятельности, не применяемые в ее фонологической системе и графическом эквиваленте, могут актуализироваться. Однако бесспорно, что фонетические особенности поэтической речи находятся в связи с фонологией разговорного языка вообще, и только с фонологической точки зрения можно раскрыть фонетические принципы поэтических структур. Под поэтической фонологией понимаются особенности употребления фонологического инвентаря в сравнении с языком общения, принципы сочетания фонем (особенно в sandhi), повторения сочетаний фонем, ритм и мелодия.
Язык стихов характеризуется особой иерархией ценностей; ритм является организующей основой, с которой тесно связаны другие фонологические элементы стиха: мелодическая структура, повторение фонем и групп фонем. Эта комбинация различных фонологических элементов с ритмом порождает канонические приемы стиха (рифма, аллитерация и т. д.).
Ни акустическая точка зрения, ни двигательная точка зрения независимо от того, будут ли они субъективными или объективными, не могут служить основой для разрешения проблем ритма; они могут быть разрешены лишь при подходе фонологическом, устанавливающем разницу между фонологической основой ритма, внеграмматическими сопровождающими элементами и автономными элементами. Только на фонологической основе можно сформулировать законы сравнительной ритмики. Две ритмические структуры, по виду тождественные, но принадлежащие двум различным языкам, могут быть по существу различны, если они образованы из элементов, играющих разную роль в фонологической системе каждого из языков.

Приципы деления речи на абзацы

admin — Mon, 05 Oct 2009 17:20:54 +0000

В связном изложении (или, разумеется, в связном повествовании) ни простое, ни сложное предложение не являются образованиями наивысшего порядка. Над ними главенствует изложение или повествование как целое, имеющее свое начало, развитие и конец, которое руководствуется в своем построении особыми правилами. Изложение или повествование большего размера не составляет единого целого, а расчленяется на меньшие части, на абзацы или же на главы и абзацы. Каждая глава и каждый абзац являются определенным целым, хотя они и включаются в более широкие контексты, а правила, определяющие их структуру, аналогичны правилам, определяющим построение единства в целом.
Членение на абзацы — важная сторона каждого языкового высказывания, превышающего своим размером краткое сообщение. Способы, при помощи которых такое членение осуществляется, весьма разнообразны и зависят от многих обстоятельств. Решающую роль при этом играют конкретный замысел и вкус пишущего. Некоторые авторы склонны писать и большие комплексы одним духом, и поэтому они скупятся на абзацы, но есть и такие, которые важности ради готовы начинать с абзаца каждое новое предложение. Многое здесь зависит также и от вида высказывания. Повествование, написанное в форме монолога-исповеди, насыщенной чувством, расчленяется иначе, чем деловое предписание, от которого требуется предельная ясность и точность. Для четкого стиля изложения целесообразное расчленение на абзацы в высшей степени важно, так как без этого изложение окажется лишенным одного из основных предъявляемых к нему требований — ясности. Расчленение на абзацы не должно быть такого характера, который свойствен только официальным документам. В живом изложении, уклоняющемся от излишней сухости и формальности стиля, можно проследить любой ход мыслей от начала до конца. Мы должны ощущать в нем прочный смысловой костяк, несущий все остальное, точно так же как и на хорошей картине под линиями тела мы предполагаем прочно соединенные кости. Целесообразное расчленение на абзацы значительно помогает нам в этом. Абзацы не должны, разумеется, быть слишком малыми, ибо такие абзацы дробят на мелкие части основную линию изложения, и все оно приобретает характер излишне афористический или импрессионистски мозаичный. Не должны они быть, конечно, и очень длинными, и тогда читатель или слушатель не будет забывать об их существовании. Истинную меру в делении на абзацы нельзя установить посредством какого-либо общего правила. Это должен сделать в каждом конкретном случае сам автор, поскольку он лучше других осознает смысловой ритм своего изложения. Вопросу об абзацах каждый автор должен уделять особое внимание. Этот вопрос не должен быть для него делом второстепенным, и тем более он не должен полагаться в этом деле на переписчика или наборщика текста.
Уже было сказано, что абзац как целое строится по правилам, определяющим построение всего изложения в целом. Это означает, что он должен быть связан со всем изложением в целом, но в то же время и четко отграничен от других частей, то есть должен .иметь определенное начало и конец. Спаянность абзаца осуществляется его основной темой, пронизывающей его насквозь, а с ней, как я уже говорил в одной из предыдущих глав, органически связаны актуальные темы отдельных предложений. Основная тема абзаца может оставаться в его границах неизменной, но может также и развиваться. Мы говорим, что тема развертывается, если она постепенно заменяется в соответствии с внутренней логикой развития новой темой, и что она развивается, если постепенно приобретают особую значимость отдельные ее части или если она распадается в целом абзаце на несколько связанных второстепенных тем. Развертывание темы происходит, как правило, в движении во времени, следовательно, в эпическом плане, тогда как при развитии темы речь идет об описании или характеристике, причем здесь мы постоянно остаемся в одной и той же временной плоскости. Основная тема не всегда указывается вполне определенно, она может выводиться из тематических отрезков. Работа над основной темой не должна ограничиваться только чистыми типами или оставаться в пределах лишь одного типа. Это особенно четко проявляется в повествовании. Тип развертывания переходит часто в начале повествования в тип развития, и тема, развивающаяся эпически, иногда одновременно развертывается в ряд второстепенных тем. Проиллюстрируем это на примере. Рассмотрим начальный абзац из современного чешского рассказа, в первых предложениях которого развертывается не обозначенная четко основная тема осеннего вечера, а в конце его эта описательная тема становится началом эпической линии повествования:
Mlhy se valily z dalky od obzoru, rovnou do stfedu sohor-skeho kraje. V mohutnych pfivalech, podobnych temnym skalam, vystoupily z hor a nebezpecne se hnaly proti rovinam. Sohorska pole lezela klidne a lina v ustalenem tichu podzimniho vecera, jako by cekala na tyto pfivaly husteho vlhka, aby se odevzdala do jejich moci. Hluboko v uzlabine dooraval chalupnik Kodes posledni brazdy. Pfeoraval brambofiste a pfes to se zeme krajela v tezkych jilovatych a mokrych plastech, jimiz byl povestny sohorsky kraj, о kterem sla podivna fee, podobna pomluvam anebo povefe: kdyz se zamraci, nenecha se pfeoravat, nebot* je nasakly vodou, a jak jen slunce malo zasviti, prahne a praska zizni «Клубы тумана мчались издали от горизонта, прямо в центр согорского края. Могучими потоками, подобными темным скалам, они выступали из-за гор и грозно неслись на равнину. Согорские поля лежали спокойно и лениво в установившейся тишине осеннего вечера, как будто бы ждали эти потоки сырости, чтобы отдаться в их власть. Глубоко в ложбине допахивал малоземельный крестьянин Кодеш последние борозды. Он перепахивал картофельное поле, и все же земля была разрезана на тяжелые глинистые и мокрые пласты, ими славился согорский край, о котором ходили удивительные слухи, похожие на наговор или суеверие: когда небо затянется тучами, нельзя бросать перепашку, так как край пропитан водой, и как только засветит солнце, он высохнет и растрескается от жажды». В повествовании, где картины и настроения дня л эпохи являются важными композиционными факторами, часто имеют место тематические переходы внутри абзаца. В импрессионистских летописях, таких, как «Год в деревне» Алоиза Мрштика и «Годы в кольце» Ярмилы Глазаровой, мы встречаемся с подобными тематическими переходами внутри абзаца на каждом шагу. В обоих случаях они удачно придают живой и свежий ритм повествованию. В изложении, конечно, нет места для такой артистической игры темами. Ясность изложения требует ясности темы и каждого абзаца, а этому противоречит всякая неопределенность, пусть даже самая художественная. Таким образом, в стиле изложения тематический переход внутри абзаца имеет место лишь в самом начале, где им часто преднамеренно отмечается новое вступление в излагаемое. Для подтверждения этого мы можем обратиться к работам наших молодых очеркистов. Так, трактат о необходимости пересмотра взглядов на деятельность Коменского начинается констатацией того, что союз издателей назначил премию за популярный труд о Коменском, и очерком о благозвучии поэтического слова, в котором рассказывается о том, как его славный автор, будучи десятилетним учеником, был очарован звучанием имен Эстер и Аталия. Только после такого актуального вступления и, разумеется, в связи с ним авторы переходят к основной теме. Подобные тематические переходы присущи, как уже было сказано, самому началу изложения. В дальнейшем изложении абзацы строятся каждый на своей основной теме, и эта тема остается неизменной для всего абзаца и развивается в нем.
Что касается начала и конца абзаца, то, как уже говорилось, нужно иметь в виду, что начало первого абзаца и конец последнего абзаца выполняют иные задачи, чем начало и конец всех прочих абзацев. Началу первого абзаца не предшествует ничто, кроме заголовка, а после конца последнего абзаца за ним ничего не следует. Следовательно, начало первого абзаца является абсолютным началом, а конец последнего — абсолютным концом. Начало и конец всех прочих абзацев, напротив, всегда зависят от общей ситуации, поскольку они наносятся, подобно зарубкам, на тело связного целого. Совершенно естественно, что абсолютное начало несколько отличается от начала внутреннего абзаца, а абсолютный конец — от конца внутреннего абзаца. В начале изложения может прозвучать полный аккорд основной темы, но может содержаться и что-то другое, актуальное или общеинтересное, и тогда к основной теме можно будет приблизиться лишь по ходу абзаца с помощью удачного тематического перехода. Точно так же и с внутренним абзацем. Основная тема может быть представлена в нем с самого начала, без всякого введения, но может быть наполнена и каким-то иным содержанием, и тогда основная тема внутреннего абзаца может вступить в действие лишь посредством тематического перехода. Между абсолютным началом и началом внутреннего абзаца существует, однако, то различие, что во внутреннем абзаце автор не может выбрать что-то, из чего бы он хотел исходить по своему желанию, как в абзаце, с которого начинается изложение. Чаще всего начало с тематическим переходом во внутреннем абзаце зависит от предшествующего изложения, из которого выводится новая тема, предназначенная стать основной темой и этого нового абзаца.
Глава по объему и функциям занимает промежуточное место между изложением и абзацем, и ей свойственны поэтому особенности и того и другого. Она, как и абзац, подчиняется общей теме изложения, но является более самостоятельной. Ее начало и конец могут быть построены поэтому по принципу внутреннего начала и конца и по принципам абсолютного начала и конца. Глава, так же как и абзац, должна иметь основную тему, которая развертывается в ней гораздо свободнее, чем в простом абзаце. Таким образом, основная тема главы имеет более широкий объем, чем основная тема абзаца. Основные темы отдельных абзацев, на которые делится глава, должны быть связаны с основной темой главы или органически вытекать из нее. В этом плане отношение отдельных абзацев к более широкому понятию главы подобно отношению отдельных предложений к образуемому ими абзацу.

Актуальное членение предложения и стиль ч.3

admin — Sat, 05 Sep 2009 17:09:39 +0000

Требование отчетливой и ясно вытекающей из ситуационной связи основы высказывания касается, как уже было сказано, смыслового построения абзаца; чтобы быть правильно построенным, он должен иметь общую основную тему, заключенную в его границах или развивающуюся и развертывающуюся в нем. Эта основная тема абзаца, конечно, не должна выступать в каждом его предложении в качестве актуальной основы высказывания. Абзац может включать предложения, основа высказывания которых отклоняется от его общей темы. Однако основа высказывания этих предложений должна быть связана с общей темой абзаца и исходить из него, и если эта связь на первый взгляд не вытекает из самого содержания, то она должна быть специально выражена. Кроме того, общая тема должна, как правило, совершенно четко проявиться вновь, лишь толька будет восстановлена связь с предложениями, отклонившимися от общей темы. Это требование совершенно естественно, ему без труда удовлетворяет и простой стиль наших сказок. Обратите внимание, например, на следующие предложения:
Potom dal uz musil Jifik pesky. Sel dlouho, dlouho lesemr a kdyz konecne z lesa vychazel, videl pfed sebou daleke sirok& more. Na bfehu mofe dva rybafi spolu se hadali. Chytili velikou zlatou rybu do siti, a kazdy chtel ji mit sobe sam: «Ma jesit\ ma je ryba!» — A druhy na to: «Malo by ti tvoje sit' byla platna, kdyby me lodi a me pomoci nebylo».— «Az podruhe zas takovou chytime, bude tva».— «Ne tak. Ту na druhou pockej a tuhle mi dej».— «Ja vas porovnam,— povida Jifik.— Prodejte mi tu rybu, dobfe vam ji zaplatim, a penize rozdelte mezi sebou na polovic». «Дальше уже должен был идти Иржик пешком. Он шел долго-долго лесом, и когда, наконец, стал выходить из леса, то увидел перед собой далекое, безбрежное море. На берегу моря ссорились два рыбака. Они поймали сетью большую золотую рыбу, и каждый хотел взять ее себе. «Моя сеть, моя и рыба!» А другой на это: «Твоя сеть бы не помогла, если бы не моя лодка и не моя помощь».— «Если второй раз опять такую поймаем, то будет твоя».— «Нет, так не пойдет!.. Ты жди другую, а эту мне дай».— «Я   вас   рассужу,— сказал   Иржик.— Продайте мне эту рыбу, я хорошо вам за нее заплачу, а деньги поделите между собой пополам».
Общей основной темой всего отрывка является Иржик. Это основа высказываний первых двух предложений, причем в первом он указан совершенно определенно, а во втором подразумевается. В третьем предложении наблюдается отклонение от этой общей темы, и основой высказывания следующих предложений становятся два рыбака вместе или поочередно один из них. Переход к новой основе высказывания проведен здесь сжато. Переход, передаваемый целиком, без сокращений, имел бы следующий вид: Na bfehu more byli dva rybafi a ti se spolu hadali «На берегу моря было два рыбака, и они ссорились друг с другом». Как видно, новой основой высказывания здесь прежде всего становится сочетание na bfehu more «на берегу моря», которое вытекает из ядра высказывания предыдущего предложения, а к нему в качестве ядра высказывания присоединяется: dva rybafi «два рыбака». Это сочетание в свою очередь тотчас же становится основой высказывания (в сокращенном тексте это сопровождается стилистическим опережением), и довольно продолжительное время сохраняется именно эта основа высказывания. Затем мы снова возвращаемся к общей основной теме отрывка. А поскольку в связи с отклонением от основной темы она строилась уже на другой основе высказывания, то старая основа должна быть опять указана вполне определенно (povida Jifik «говорит Иржик»). Все эта хорошо известно любому хорошему рассказчику, даже если он неопытен. Тем не менее у нас эту очевидную истину при написании статей и трактатов иногда забывают. Авторы бывают так захвачены своей основной темой, что им даже не приходит в голову повторять ее, когда это необходимо. Эта ошибка все же легко вскрывается, легко исправляется.
Значительно труднее удовлетворить требованию четкого отделения основы высказывания от ядра высказывания. Положение облегчается, если между обеими основными частями смысловой структуры предложения есть пробел, заполненный переходными элементами. Эти элементы, хотя и относятся уже к ядру высказывания, но находятся еще на его периферии, и благодаря им образуется переход от основы высказывания к его ядру. Там, где пробел между основой высказывания и собственно ядром высказывания отсутствует, прозрачность смысловой структуры легко затемняется. Об этом свидетельствует, например, сложное предложение, взятое из критического   отчета:
Patfi k podivnostem naseho divadelniho navratu do minu-losti, kdy velmi mnoho stfizliveho a pfekonaneho bylo vyhlaseno za hodnotu zachovnou, jak z neho vysel naprazdno jeden z mala nasich skutecnych tvurcu, jejichz poznavacim znamenim je pest a jeji uder «Это относится к странностям нашего возврата к прошлому в области театрального искусства, когда многое рассудочное и отжившее было объявлено сохранившим ценность и в результате чего остался ни с чем один из немногих наших действительных творцов, девизом которых является кулак и удар».
Автор, очевидно, стремился к сжатому в выразительном отношении тексту и пожертвовал при этом ясностью и понятностью смысловой структуры. Он построил свое сложное предложение так, что центром его являются два длинных и содержательных придаточных предложения, первое из которых относится к основе высказывания, а второе — к его ядру. Поэтому границы между основными частями смыслового целого стали нечеткими, и актуальное членение так затемнилось, что мало кто поймет предложение сразу при первом чтении. Правильность нашего диагноза подтверждает переработка первоначального текста с целью прояснения смысла предложения. Переработку этого предложения можно провести различными способами.   Приведем   три   возможных   варианта:
Nas divadelni navrat do minulosti, pfi nemz bylo velmi mnoho stfizliveho a pfekonaneho vyhlasovano za hodnotu zachovnou, se vyznacuje take tou podivnosti, ze z neho vysel naprazdno jeden z mala nasich skutecnych tvurcu, jejichz poznavacim znamenim je pest a jeji uder «Наш возврат к прошлому в области театрального искусства, при котором очень многое рассудочное и отжившее объявлялось сохранившим ценность, отличается также той странностью, что из-за этого остался ни с чем один из немногих наших настоящих творцов, девизом которых является кулак и удар».
Patfi k podivnostem naseho divadelniho navratu do minulosti, ze velmi mnoho stfizliveho a pfekonaneho bylo vyhlasovano za hodnotu zachovnou, a pfitom ze z neho vysel naprazdno jeden z mala nasich skutecnych tvurcu, jejichz poznavacim znamenim je pest a jeji uder «Странностью нашего возврата к прошлому в области театрального искусства является то, что очень многое рассудочное и отжившее было объявлено сохранившим ценность, причем из-за этого остался ни с чем один из немногих наших настоящих творцов, девизом которых является кулак и удар». ^
Pfi nasem navratu do minulosti bylo velmi mnoho stfizliveho a pfekonaneho vyhlasovano za hodnotu zachovnou, a pfitom ku podivu vysel z neho naprazdno jeden z mala nasich skutecnych tvurcu, jejimz poznavacim znamenim je pest a jeji uder «При нашем возврате к прошлому очень многое рассудочное и отжившее было объявлено сохранившим ценность, и причем, как это ни странно, из-за этого остался ни с чем один из немногих наших настоящих творцов, девизом которых является кулак и удар».
Из этих возможных вариантов пусть читатель выберет любой по своему собственному вкусу. Я надеюсь все же, что каждый из исправленных вариантов понятнее текста, из которого мы исходили. Этого достаточно для нашего доказательства.
Третье, и в этой связи последнее наше требование, касается расчленения основы и ядра высказывания в соответствии с принципом объективного порядка слов. Этот принцип, как мы знаем, предполагает, что основа высказывания представлена в первой части предложения, тогда как ядро высказывания выражено второй его частью. Если не обращать на это внимания, то стиль изложения (и, конечно, разговорный стиль) получает взволнованную окраску. Это мы уже наблюдали, когда в предыдущей главе сопоставляли отрывок из народной сказки с отрывком из современной чешской эпической прозы. Если мы требуем, чтобы в обычном изложении и в обычном рассказе порядок слов и предложений определялся принципом объективного характера, то это не значит, конечно, что в изложении или рассказе недопустимо иногда употребление субъективного порядка слов и тем самым более взволнованного стиля. Стиль взволнованный, равно как и стиль осложненный, является индивидуальной стилистической разновидностью, которая вырастает из индивидуальных потребностей или склонностей и поднимается выше среднего уровня, присущего обычному повествовательному стилю. Если оставаться в границах хорошего стиля, то даже эти стилистические разновидности не должны пренебрегать принципами, установленными нами для обычного стиля. От них всегда зависит ясность смысловой структуры, а это—качество, без которого нельзя представить себе   хороший   стиль.

Языковое наименование: специфический привкус конкретного языка

admin — Wed, 05 Aug 2009 16:53:14 +0000

Некоторые языковые наименования употребляются повсеместно, другие употребительны лишь в особом стиле языка, характерном либо для определенной территории, либо для известного возрастного или общественного слоя, для общности людей, объединяемых единством профессии, интересов, устремлений и т. д. Слова первого типа распространены повсеместно на территории данного языка, слова второго типа употребительны лишь в определенной среде, отпечаток которой явственно отражается на их специфическом привкусе. Это наглядно проявляется в том случае, когда для одного и того же предмета в языке имеется два названия, одно без этого специфического привкуса, следовательно, нейтральное, а другое с отчетливо ощутимым специальным оттенком, свойственным только определенной среде. Очень часто наряду с нейтральным названием употребляется название с оттенком фамильярности или просто-речности. На это указывают, например, пары: dum «дом»— barak «халупа, изба», hlava «голова»— palice «башка», devce «девушка»— holka «девка, девчонка», otec «отец»— tata «батька», plakat «плакать»— brecet «хныкать». В других случаях специфический оттенок позволяет перейти от нейтральных названий в сферу книжной утонченности или конкретной профессии, как, скажем, в парах tvaf—lice «лицо — лик», vene-cek — vinek «венок—венец», kmen — pen «племя—род», stopka listu—rapik «стебель—черенок», jiti—ubirati se «идти — направляться» и т. д. Наименования книжного характера часты в языке в тех случаях, если в языке действует принцип, согласно которому поэтические произведения обязаны пользоваться особым слоем слов, отличным от словаря повседневной речи. Иногда в языке вы можете встретить целый набор названий для одного и того же предмета, основанный на специфических оттенках и состоящий более чем из двух слов: usta «рот, губы»— huba «рот, морда»— drzka «пасть»— pusa «ротик». В иных случаях название остается одиночным, так как другой член пары у него отсутствует. Так, не имеется (за исключением выражений детской речи или жаргонов, которых мы здесь не касаемся) параллелей со специфическим оттенком к нейтральным словам most «мост», kladivo «молоток», stul «стол», koleno «колено», sestra «сестра» и т. д., и наоборот, трудно кратким нейтральным названием полностью выразить то, что с экспрессивным оттенком обозначают слова flama «кутеж», ulit se «увильнуть», podfuk «обман, подвох», vyzirka «обдирала» и т. д.
Особую группу составляют в этой области заимствованные слова. Если иностранное слово выступает для какого-нибудь предмета в качестве единственного названия, то оно обычно не имеет специфического привкуса. Об этом свидетельствуют слова telegraf, automat, reziser, motor и т. д. Если заимствованное слово употребляется для обозначения какого-либо предмета наряду с коренным словом, если оно повсеместно привилось, то мы почти не замечаем в нем специфического оттенка, обязанного своим появлением его происхождению. Это относится, например, к слову historie «история» по сравнению со словом dejiny. Обычно же заимствованное слово имеет ощутимую специфику, характер которой зависит от того, как вообще в языке оцениваются иностранные слова того или иного происхождения. Когда в XIX в. создавался новый, более отшлифованный разговорный чешский   язык,   заимствования,   которыми до этого он был насыщен, были оттеснены на периферию. Поэтому сейчас заимствованные слова по сравнению с коренными словами часто наделены оттенками фамильярности и вульгарности. В качестве примера приведем пары: 1ёк «лекарство»— medici-na, prikryvka «одеяло»— deka, zavin «рулет»— strudl, slamnik «тюфяк»— strozok.
Иностранные слова, заимствованные позже или из других источников, особенно под непосредственным влиянием западной культуры, принадлежат, напротив, словарю высокого стиля. Определяющим в специфической окраске подобных слов является оттенок специальности, который сам по себе может быть весьма различным. Явственно ощутимо различие, когда заимствованное слово относится, например, к словарю художественной критики (sloh — styl «стиль», jemny — subtilny «изящный», vytvor — kreace «творение»), или к научной терминологии (drobnohled — mikroskop, lekaf chorob dusevnich — psychiatr, podstatne jmeno — substantivum), или к официальной терминологии (ufedni spisy — akta «дела, бумаги», schvaleni provedene prace — kolaudace «прием, одобрение», dati na docasny odpocinek — kvieskovat «уйти на пенсию»).
Злоупотребление иностранными словами свидетельствует об отсутствии вкуса, однако для принципиальной борьбы против каждого заимствованного слова нет разумных оснований, и такая борьба не может рассчитывать на окончательный и длительный успех. Заимствованные слова употребляются во всех культурных языках и будут в них всегда, поскольку обмен идеями и предметами приводит и к смене названий. Стремление заменить иностранное слово во что бы то ни стало своим словом может привести к тому, что вводимое нами родное слово приобретет излишний оттенок новизны, тогда как заимствованное слово будет уже восприниматься как нейтральное. И чем глубже укоренилось иностранное слово, тем сильнее и продолжительней это ощущение. У названия dalnice «автострада» специфический привкус был с самого начала довольно слабым и скоро исчез совсем, так как слово autostrada было еще новым само по себе. Когда же вместо заимствованного слова feuilleton «фельетон» нам встречается малоупотребительное слово podcarnik. то мы не можем избавиться от ощущения, что сильный привкус произвольного словотворчества постоянно сопутствует этому слову.
Названия с оттенком новизны мы называем неологизмами. Неологизм легко приживается лишь тогда, когда он служит для наименования новых предметов (rozhlas «радио», dalnice «автострада») или для массового внедрения специально разработанной терминологии (спортивная терминология). Вообще же удачный неологизм в литературном языке — редкая случайность. Разговорная речь, легко подчиняющаяся изменчивой моде, а также охотнее принимающая новые названия, более богата неологизмами (cepice— ahojka «фуражка», damske holinky — vdlenky   «валенки» и т. д.).
Противоположностью неологизмов являются архаизмы, то есть слова, имеющие ощутимый привкус того, что когда-то было обычным, но теперь уже устарело. Архаизмы, подобно иноязычным экзотическим словам, являются принадлежностью прежде всего литературного языка и употребляются для характеристики лиц и среды. Подобно диалектизмам, то есть словам, взятым из диалектов, архаизмы могут быть по существу тождественны словам повседневным, от которых они отличаются лишь незначительными формальными особенностями. Так, архаизм mestenin соотносится с повседневным mest'an, а существительное divci из ходского говора — с обычным devce.
Небольшие отклонения в структуре слов оказываются немаловажными для специфических оттенков и в других случаях. Различие между обычными cichat «нюхать» и вульгарным cuchat столь выразительно, что нет необходимости объяснять его. В заимствованных словах различия между оттенком фамильярным или даже вульгарным и нейтральностью нередко выявляется лишь при отклонениях в произношении (student «студент»— student, skizza «очерк»— skica и т. д.). Обычному autor «автор» противопоставлено слово auktor, выражающее педантизм преподавателей классических языков. Обычным формам oblazek «галька», svizny «гибкий», misticka «мисочка» в качестве пуристических противостоят формы oblasek, svizny, misticka. Поэтизмы — слова, свойственные поэтическому стилю, иногда также отличаются от повседневных слов. Из практики поэтов «Лумира» в качестве примера можем указать на употребление слов te& вместо utes «скала», slal вместо poslal «он послал» или posilal, poprv   вместо   poprve   «во-первых».

Связь поэзии с литературной нормой

admin — Sun, 05 Jul 2009 16:15:46 +0000

Помимо связи литературной нормы с поэзией, существует и обратная связь — поэзии с литературной нормой. О влиянии поэтического языка на развитие литературной нормы мы уже говорили, остается добавить лишь несколько замечаний. Прежде всего желательно напомнить, что поэтическая актуализация языковых явлений как самоцель не может стремиться к созданию новых средств коммуникации (как предполагают Фосслер и его школа). Если же что-либо и перейдет из языка поэтического в литературный, то это будет обычное заимствование, которое наблюдается в тех случаях, когда литературный язык заимствует новые формы из какой-либо другой языковой сферы; даже мотивировка заимствования может быть той же самой: заимствование из поэтического языка может производиться по соображениям неэстетическим, то есть из потребности коммуникации, и, напротив, заимствование из других функциональных языков, например из сленга, может производиться с целью эстетической. Заимствования из поэтического языка возникают, невзирая на намерение поэта. Так, например, поэтические неологизмы появляются как эстетически направленные новообразования; их существенным признаком является их неожиданность, непривычность и исключительность. С другой стороны, неологизмы, создаваемые с целью коммуникаций, отличаются обычной деривацией, они легко включаются в определенную лексическую категорию; этими качествами обусловлена их широкая употребительность. Но если бы поэтические неологизмы создавались с учетом их общеупотребительности, то это поставило бы под угрозу их эстетическую функцию; поэтому, как правило, способ их образования необычен; при их образовании отмечается значительное насилие над языком, совершаемое с точки зрения формообразовательной и семантической. Итак, при оценке поэтических неологизмов было бы неправильным пользоваться тем же критерием, что и при оценке литературных неологизмов, как это делает, например, Гал-лер: «Принципы, которых необходимо придерживаться при образовании новых слов, касаются прежде всего профессиональной терминологии (медицинской, технической), но в сущности их можно распространить и на все другие отрасли, в особенности на словообразование в области искусства... Каждое новое выражение, хотя бы даже и такое, потребность и полезность которого ощущается индивидуально, то есть в сознании индивидуума, должно удовлетворять потребности общества
и быть для него полезным» (см. «Problem jazykove spravnosti», стр. 14).
Несмотря на то что создание литературной нормы не входит ни в цели поэзии, ни в намерения поэтов, поэтический язык двляется одним из факторов, который способствует преобразованию литературного языка; ср. об этом высказывание Шаль-ды: «Язык создают народ, эпоха, жизнь и в какой-то незначительной мере и поэты» («Salduv zapisnik», IV, стр. 122). Сила влияния поэтического языка на развитие литературной нормы бывает различной в различные эпохи: некоторые направления и целые периоды почти не оказывают никакого влияния, другие же, напротив, оказывают значительное влияние. Существуют и такие периоды, когда поэтический язык почти совпадает с литературным языком и когда между обоими не проводится никакого различия. Это период так называемого классицизма, когда логический критерий в поэзии выдвигается за крайний предел возможного. В период классицизма поэты чувствуют свою близость к пуристам; ср. письмо французского поэта Расина сыну: «Вы научитесь там (в Revue de Hollande) некоторым выражениям, которые ничего не стоят, например научитесь употреблять глагол recruter; вместо этого нужно говорить faire des recrues». В период классицизма поэзия действительно принимает участие в создании литературной нормц, а деформация языковых элементов в поэтической структуре оказывается весьма ограниченной. В такие периоды значения слов в самой поэзии тщательно дифференцируются и абстрагируются; слова, не поддающиеся этой тенденции, устраняются из языка. Фосслер в сочинении «Frankreichs Kul-tur im Spiegel seiner Sprachentwicklung» (Heidelberg, 1913, стр. 367) говорит: «Ни в один из периодов жизни французского языка не было отвергнуто такого количества исторических словарных ценностей, как в XVII в.». Язык, прошедший через классицизм, имеет преимущество строго организованной и чет-чкой литературной нормы; но наряду с этим он обладает и отрицательными качествами, в частности — строгостью нормы, ослабленной ее приспособляемостью и некоторой бедностью. Характерно, что именно во Франции на разные лады повторяется тревожный лозунг «Le frangais — une langue morte», а поэт Супо в своей пражской лекции восхваляет лавину переводов, которая обрушилась на французский книжный рынок, и выражает надежду, что варваризмы, внесенные в язык благодаря этим переводам, обогатят и сделают более разнообразным литературный язык. В новочешской поэзии периода классицизма до сих пор не было; -это голый факт, но оценить его в одно и то же время можно, разумеется, и положительно, и отрицательно.

Дублеты в литературном языке

admin — Fri, 05 Jun 2009 15:56:51 +0000

Лингвистическая теория способствует стабилизации грамматического строя литературного языка, куда мы включаем фонетику, морфологию и синтаксис, с одной стороны, благодаря изучению существующей нормы, с другой — путем ее кодификации.
О теоретическом изучении нормы речь уже шла. Кодификация изучаемой грамматической нормы должна производиться с учетом того, что и для литературного языка развитие является неизбежным фактом. Поэтому его не нужно насильственно задерживать искусственным путем или даже введением архаизмов, особенно морфологических, в качестве единственно правильных литературных форм, как поступают в ряде случаев журналы «Наша речь» и «Правила чешского правописания» (например, сохраняя или вводя формы jediue, dada и т. д.), и тем самым углублять различие между книжным и разговорным языком, как это было показано выше. Неизбежность развития языка обусловливает наличие сосуществующих дублетов и в литературном языке, которые из литературного языка устранить нельзя: дублеты бывают функциональные (например, функциональное различие между конструкцией генитива или аккузатива после глагола с отрицанием); иногда существуют дублеты, которые регулярно не различаются по своим функциям (например, инфинитивы на -ti и на -t). Однако и эти дублеты могут быть в некоторых случаях использованы функционально или стилистически.
Дублеты возникают в литературном языке также в результате заимствования форм из других функционально-отличных норм (например, дублеты ufad — oufad, rypat — rejpat).
Фонетическая структура современного литературного языка является в общем стабилизовавшейся и известной. Немногочисленные отклонения имеют место, как уже говорилось, в результате проникновения элементов фонетической системы обиходно-разговорного языка, с одной стороны, у дублетных форм отдельных слов, с другой — у слов определенного семантического круга, как, например, слов ousko, upejpat se и т. п., формы которых с точки зрения фонетики вообще не имеют ничего общего с соответствующими формами литературного языка (в литературном языке было бы usko, upypat se); в некоторых случаях речь идет о дублетах, которые имеют более старый и более новый звуковой вид, как, например, posvet' и posvit\
Что же касается морфологии, то ее подлинное современное состояние не является ни полностью известным, ни во всех случаях удовлетворительно кодифицированным. Поэтому необходимо последовательное раскрытие современной морфологической структуры, которое должно производиться с помощью синхронного описания и анализа действительного состояния, так как до сих пор эта структура была завуалирована, а отчасти архаизована, поскольку она подвергалась только диахроническому анализу. В кодифицированной норме нужно отграничить, собственно точно обозначить, как архаизмы устаревшие формы, которые в небольшом количестве встречаются в литературном языке. Синхронный разбор покажет, что традиционную кодификацию нужно, с одной стороны, существенно переработать и дополнить и, с другой — заново обработать и оформить. Например, современная кодификация форм местоимений 3-го лица является излишне архаической, так как в винительном падеже ед. ч. у местоимений, относящихся к неодушевленным существительным мужского рода, появляется навязанная ею форма jej, а в среднем роде — форма je как единственно правильные литературные формы, что рождает дальнейшие ошибки в формах этого местоимения (в родительном падеже появляются формы nej, jej).
В синтаксисе — наряду с общими положениями, например, предписывающими, чтобы при кодификации не удерживались излишние архаизмы,— нужно заботиться о том, чтобы стремление к стабилизации не стирало функциональных различий синтаксических дублетов и не мешало бы развитию специальных синтаксических средств, благодаря которым книжный язык отличается от языка разговорного; необходимо помнить о том, что синтаксические различия между книжным и разговорным языком, точно так же как и лексические различия,— это наиболее часто используемые средства необходимой функциональной дифференциации литературного языка.

Электротехническая терминология

admin — Tue, 05 May 2009 15:21:32 +0000

В электротехнической терминологии польское слово opornik и отчасти немецкое Widerstand обозначают и весь прибор — реостат — и его часть, которая во французском языке называется resistance, а в английском — resistor. В связи с этим подготовленный электротехнический чешский словарь 22 предлагает различать в чешском языке два слова: odpor и reostat, или odpornik. Ср. большое количество примеров из технической терминологии в указанном сочинении Вюстера.
Сюда же можно было бы отнести и примечания о целесообразности существования шаблонов и нейтральных формул в торговом и административном языке, о которых мы говорили выше; отсюда вытекает необходимость заниматься терминологией этих языков с точки зрения их задач и нужд, а не в связи с условностями разговорного языка.
Наконец, было бы весьма поучительно и одновременно полезно исследовать функциональные средства журналистского стиля. С одной стороны, нужно было бы обратить внимание на специальные его потребности, например на необходимость синтаксических готовых схем, на требование облегчения чтения, на соединение языковых средств со средствами типографскими и т. д.; с другой стороны, следует фиксировать те способы, которые больше всего подходят для данного языка. Жгучей проблеме журналистского стиля, в котором перекрещиваются различные функции языковых высказываний и разные формы этого стиля, уделяют значительное внимание и лингвисты других стран . У нас до сих пор лишь Галлер делал ворчливые замечания по поводу вредных примеров. В журнале «Наша речь» (XIV, 1931, стр. 56) он писал: «Малосодержательный, внутренне пустой, разбухший язык чешской журналистики, где чувствуется отсутствие сосредоточенной мысли и небрежность в логическом построении представлений, приводит к таким расплывчатым со стороны содержания словам, которые могут означать все на свете, но в действительности не означают ничего». Подобные огульные оценки журнал «Наша речь» приводил постоянно.
Благодаря изучению функционально используемых языковых средств теоретик языка способен обратить внимание на тенденции развития различных оттенков языковых средств и способов их использования и рекомендовать их к употреблению. Однако только рекомендовать. Он не должен требовать их употребления или навязывать их языковым высказываниям, имеющим другие задачи. Так, Эртль в специальном разборе обратил внимание на возможные различия между именами прилагательными ruzny, rozdilny, rozlicny и rozmanity (см. «Nase rec», XI, 1927, стр. 145 и ел. и стр. 169), но поскольку узус литературного языка сам по себе неустойчив, то Эртль совершенно правильно замечает, что «очень трудно предписывать, чтобы данные различия строго соблюдались. Само собой разумеется, что язык от этого только выиграет. Таким образом, можно лишь посоветовать сохранить указанные различия» . Однако различия, которые между этими прилагательными обнаруживает Эртль, не являются бесспорными. С моей точки зрения, их нельзя отнести к одному плану: во-первых, здесь представлены различия, которые стилист, может быть, и хотел бы передать, но не должен этого делать; если он точнее захочет охарактеризовать ruzne предметы, он может назвать их также rozmanite, rozlicne или же rozdilne; во-вторых, характеристика, данная с помощью прилагательных rozmanity или rozlicny, означает определенную ступень конкретизации, но тут встает вопрос, входит ли в планы автора подобная конкретизация.
Однако Галлер принял различия, приведенные Эртлем, за правило и стал упрекать О. Фишера, Сольдана и других («Nase fee», XV, 1931, стр. 55,116, 209) в неправильном употреблении прилагательного ruzny для тех случаев, когда можно употребить и прилагательное rozlicny (ср. следующие: ruzne pfeludy «различные призраки» он исправляет на rozlicne.., ruzne zvuky naladove «различные лирические звуки»—на rozlicne... и т. д.), хотя Эртль совершенно ясно констатирует, что граница между ruzny «разный, различный, разнообразный» и rozlicny «различный, разнообразный» самая неопределенная . Следовательно, языковая критика допускает ошибку, когда упрекает авторов в пренебрежении этими различиями.