Определяющей чертой лингвистического исследования XIX столетия является оторванность речи от говорящего индивидуума: материалом стал язык как нечто объективное, стабильное для данного времени и места. У лингвистов-аналитиков этот подход тесно связан с историзмом, восходящим главным образом к Якобу Гримму. В связи с этим, как уже говорилось, лингвистический материал часто неправомерно подвергался упрощению. Влияние естественных наук, наиболее ярко проявившееся в лозунге Шлейхера «язык — это организм» и приведшее младограмматиков к априорной вере в закономерность языковых изменений, действовало в том же направлении. Лингвисты психологического направления, хотя и относились более внимательно к необычайной изменчивости языка, но затруднили себе путь к прямому познанию последствий этого факта односторонним подчеркиванием общественного характера языка (это имеет место у Гумбольдта — Штейнталя — Вундта). Порвать с такими антииндивидуалистическими взглядами было трудно, ибо они выглядели весьма научно и были в какой-то мере правильными. Но, однако, попытки освободиться от этих взглядов предпринимались не раз. Первым источником оппозиции явилось стремление более тесно и последовательно приблизиться к действительности; оно появлялось у отдельных лингвистов всегда индивидуально, вырастая из различных интересов. Молодого и безвременно умершего Крушевского, ученика Бодуэна, «Очерк науки о языке» (Казань, 1883) которого известен преимущественно в немецкой обработке (см. первые пять выпусков «Internationale Zeitschrift fur allgemeine Sprachwissenschaft» Техмера; первый выпуск вышел в 1884 г.), привело к этому стремление построить на результатах непосредственного наблюдения над русским языком собственную лингвистическую теорию. Крушевский считает основным свойством языка сложность и неопределенность его единиц, на чем и базируется историческая изменчивость языка. Предложение, слово и морфологические элементы неопределенны по своему содержанию. Звук неопределенен в физиологическом отношении, то есть его артикуляция может в известных пределах изменяться, и это необычайно разнообразное изменение артикуляции, видимо, сопровождается сравнительно незначительным колебанием звука, поскольку слух не способен уловить столь тонкие оттенки. Таким образом, по крайней мере теоретически, Крушевский предполагает (в другом месте он указывает, что исследовательские методы пока весьма несовершенны), что нельзя в данное время установить, является ли звук, в данную эпоху стабилизованный акустически отчетливо, стабилизованным также и в физиологическом плане. Это, видимо, близко к истине, поскольку стабильность звуковой системы в данном диалекте и в данную эпоху можно принять за статический лингвистический закон. Подобная стабильность обусловлена унаследованными противопоставлениями и памятью о прежних артикуляциях — мысль, которая вновь появляется в статье Карстена «Sprecheinheiten und deren Rolle im Lautwandel und Lautgesetz» («Phonetische Stu-dien», III, 1890), переведенной из третьего выпуска «Transactions and Proceedings of the Modern Language Association of America», 1887.
Рубрика: