Установленное различие обеих норм вновь возвращает нас к вопросу о том, является ли язык формой или субстанцией. Мы хотели бы ответить на этот вопрос следующим образом. Вообще говоря, не подлежит сомнению, что наиболее существенное в каждом языке определяется взаимными отношениями его элементов. Однако, с другой стороны, эти отношения повисают в воздухе, если они не обнаруживаются в опре-" деленной субстанции. Можно без колебаний признать, что до тех пор, пока язык реализуется лишь в устных высказываниях (то есть пока данный языковой коллектив еще не произвел никаких письменных высказываний), акустическая субстанция не привлекает внимания и остается в тени, поскольку рассматривается как нечто несущественное. На этой стадии языкового развития члены языкового коллектива используют свой язык лишь в качестве единственного средства выражения определенной позиции (по Скаличке, в качестве средства семиологической реакции), без дальнейшей дифференциации. Поскольку этой цели служат лишь акустические средства, говорящие воспринимают акустическую природу языковой субстанции, как рыба воду или как человек воздух, то есть как нечто само собой разумеющееся. Но как только данный языковой коллектив начинает дифференцировать языковые функции на функции непосредственной и продолжительной реакции, то есть как только в языковом коллективе появляются первые письменные высказывания, языковая субстанция, воспринимаемая до тех пор как несущественная, необходимо начинает в той или иной мере осознаваться.
С этих пор существует уже не только противопоставление вещи и знака, взаимно противопоставленными оказываются также письменный и устный знак, и это новое противопоставление (вместе с наличием перехода от знаков одного рода к знакам другого рода, то есть с наличием .правописания и произношения) выдвигает обе субстанции — звуковую и письменную — на передний план. Уже один тот факт, что члены языкового коллектива делают в соответствии со специализированными функциями выбор между различными специфическими субстанциями выражения, показывает, что эти субстанции не являются чем-то несущественным, но должны рассматриваться как важные функциональные факторы. Следует подчеркнуть, что взаимные отношения языковых элементов сохраняют всю свою важность для структуры данного языка и при данном подходе; однако не менее важным является то, что характер этих отношений с необходимостью определяется природой субстанции выражения. Эта зависимость непреложно вытекает уже из того, что было сказано выше относительно первичных и вторичных средств выражения — подобные факты ясно показывают, каким образом природа субстанции выражения суживает в значительной степени возможности реакции как устных, так и письменных высказываний.
Рассмотрим теперь проблему устной и письменной нормы также и в плане диахронии. Можно с уверенностью утверждать, что первые письменные высказывания определенного языкового коллектива базируются на устных высказываниях и что письменная норма представляет собой на первых порах всего лишь транспозицию устной нормы. Это, впрочем, признавал и Артимович. Мы хотели бы добавить, что на данной стадии письменная норма должна рассматриваться как вторичная знаковая система, поскольку каждый из составных элементов этой системы представляет собой знак знака — другими словами, вся эта вторичная знаковая система является не отражением системы реалий, но лишь отражением первичной знаковой системы (в данном случае устной нормы), и лишь эта последняя связана непосредственно с системой реалий. Однако специфическая функция письменной речи очень скоро приводит к той самостоятельности письменной нормы, на которой настаивал в первую очередь Артимович. Но как только письменная норма получает автономию, сразу лее меняется ее позиция в системе языковых ценностей: из вторичной знаковой системы она превращается в первичную, так что составные элементы письменной нормы представляют собой отныне не знаки знаков, но знаки вещей. Тем самым письменная норма становится соотносительной [wird ...koordieniert] с устной нормой. Естественно, указанными двумя нормами говорящие не могут владеть одинаково свободно. Для подавляющего большинства говорящих устная норма остается более близкой, и они переходят от нее к письменной норме через посредство правописания. Однако нередко речь идет и об обратном соотношении: для некоторых говорящих письменная норма составляет основу всей языковой деятельности и именно от нее осуществляется переход к устной норме через посредство произношения. О значении письменной нормы свидетельствует, между прочим, и то, что она становится базой, на которой вторично строятся новые знаковые системы (например, телеграфный код, алфавит для глухонемых, иногда также система стенографии и т. п.).
Наконец, несколько кратких замечаний относительно динамики и проблематики письменного языка. Из сказанного выше* следует, что письменный язык стремится к ясности и недвусмысленности знаковой системы — ведь высказывания записываются и сохраняются лишь для того, чтобы к ним всегда можно было бы обратиться в случае необходимости, и потому от записи требуется прежде всего быстрая и точная информация. В соответствии с этими потребностями некоторые языки предпочитают класть в основу своего письма морфологический принцип (таковы, например, чешский, английский и русский языки, отчасти также немецкий); другие языки проводят как можно более последовательно соответствие между буквами и фонемами (таковы, например, сербохорватский или финский); большинство языков в тех же целях разделяют соседние слова, предложения пробелом и т. д. и т. д. Средства, к которым прибегают языки для достижения ясности и недвусмысленности, являются, таким образом, в общем и целом произвольными; их выбор определяется принципами, которые по большей части носят негативный характер. Так, в частности, каждый языковой коллектив заинтересован в том, чтобы структура письменной нормы не отдалялась слишком сильно от структуры устной нормы, другими словами, чтобы правила правописания и соответственно произношения не были слишком сложными. Этот принцип представляет собой один из важнейших динамических факторов, требующих изменений внутри письменного языка. Это никоим образом не означает, что развитие письменного языка всегда является лишь рабским повторением развития устной нормы. С консервативными функциями письменного языка связано то, что он оказывается более статичным, чем устный язык, что, однако, ни в коем случае не делает его абсолютно пассивным фактором. История цивилизованных языков изобилует многими интересными примерами, иллюстрирующими активную роль письменного языка (ср. в особенности английский язык с его «спеллинговым» произношением).
Кроме внутренних динамических факторов, можно указать и на некоторые внешние динамические факторы, влияние которых также вызывает изменения в письменном языке. Здесь могут быть названы различные эстетические, типографские и тому подобные факторы, однако особенно важным в этом отношении представляется нам влияние других письменных языков. Изменения, которым дает толчок другой письменный язык, могут иногда заходить очень далеко — так, например, турки заменили арабский шрифт латинским под влиянием культурных языков Европы. Иногда речь идет о более мелких, но тем не менее принципиальных усовершенствованиях: так, словенцы заменили старую графику, оперирующую буквенными сочетаниями, диакритической графикой; аналогичные изменения планируются и в польском языке, по-видимому, под влиянием языков, пользующихся диакритической графикой. В других случаях, напротив, наблюдается отход одного письменного языка от взаимодействующего с ним другого — так, возможно, что замена буквы w буквой v в современном чешском языке была вызвана стремлением к обособлению от немецкой графики.
Таким образом, из нашего изложения видно, что письменный язык характеризуется не только весьма значительной степенью самостоятельности, но и своей собственной проблематикой.
Письменный язык — это весьма плодотворное понятие, развитие которого дает возможность представить в новом свете целый ряд общетеоретических языковедческих проблем.
Рубрика: