В те годы, когда в науке о языке почетное место принадлежало фонетике, письмо не пользовалось благосклонным вниманием лингвистов. Оно казалось не более чем оболочкой, скрывающей истинные свойства языка, и в качестве единственной функции письма выдвигалась задача служить изображением (устного) языка. К этому взгляду, наиболее отчетливо сформулированному Ф. де Соссюром, можно отнестись с полным пониманием, рассматривая его как реакцию на более ранние периоды развития лингвистической мысли, когда языковеды лишь с большим трудом могли освободиться от гипноза графики, переходя от оптических знаков — букв к акустическим — звукам; однако этот взгляд не соответствует сегодняшнему уровню лингвистического знания.
Заслугой покойного украинского лингвиста проф. Агенора Артимовича является то, что в своих исследованиях1 он показал, «что письмо каждого так называемого литературного языка формирует особую автономную систему, частично независимую от собственно устного языка». Однако, хотя работы Артимовича содержат немало интересных подтверждений этого тезиса, в них не получила достаточного развития его общетеоретическая и принципиальная сторона.
Прежде всего следует подчеркнуть, что Артимович недостаточно четко показал различие между «письменным языком» и отдельными письменными высказываниями. Между тем это различие в высшей степени важно. Под письменным языком мы понимаем норму, или лучше — систему графических (соответственно типографских) средств, признаваемых за норму внутри определенного коллектива. Письменные высказывания представляют собой, напротив, отдельные конкретные реализации названной нормы. В каждодневной практической жизни мы сталкиваемся лишь с письменными высказываниями — только по ним и можно судить об особенностях письменного языка как системы. Тем не менее нельзя подвергать сомнению его специфическое существование хотя бы уже в силу его нормативного характера. В особенности следует остерегаться смешения письменного языка с «графикой» [«Schrift»] или с «орфографией». Графика — это всего лишь terminus technicus, обозначающий инвентарь письменных знаков, необходимых для изложения устных высказываний [SprechauBerungen]. Орфография же — это своеобразный мостик между двумя языковыми системами — письменным и устным языком, набор соответствий между отдельными элементами обеих систем.
Из развиваемых, здесь соображений следует, что между письменным языком и письменными высказываниями существует отношение, подобное тому, которое было установлено Ф. де Соссюром для языка (langue) и речи (parole). Различие состоит лишь в том, что тогда как письменный язык может служить аналогом «языка», конкретным письменным высказываниям могут соответствовать лишь конкретные устные высказывания, но не абстрактная «речь».
Таким образом, мы подходим к вопросу о том, что, собственно, соответствует «речи» в действительной жизни языка. Если задуматься над этой проблемой, то придется признать, что содержание понятия «parole» далеко не так ясно и безупречно, как понятия «langue». Нелишне заметить, что сам Ф. де Соссюр создал действительно богатую плодотворными идеями «лингвистику языка», но не «лингвистику речи». Что вообще вкладывал женевский лингвист в понятие «parole»? На стр. 38 его «Курса» мы находим следующее предложение: «Она (речь) — сумма всего, что говорят люди, и включает: а) индивидуальные комбинации, зависящие от воли говорящих, б) акты говорения, равным образом произвольные, необходимые для выполнения этих комбинаций» *. Рассматривая это определение более пристально, можно констатировать, что здесь де Соссюр объединил в рамках «речи», две разнородные группы фактов. К первой группе относятся индивидуальные сочетания языковых элементов — такие сочетания должны быть даны, однако, уже в «языке», поскольку они также должны следовать определенной норме и не могут быть чисто субъективными. Тем самым первая часть соссюровского определения неудовлетворительна, и соответствующие факты принадлежат «языку», а не «речи». Как обстоит дело со второй половиной приведенного выше определения? Упомянутые де Соссюром акты говорения следует, несомненно, отождествить с тем, что мы называем здесь «устными высказываниями», так как они индивидуальны и конкретны . Таким образом, и они не покрываются понятием «речи».
Из сказанного следует, что понятие «речи» — по крайней мере, в том смысле, какой вкладывал в него Соссюр,— является излишним. Мы видим, кроме того, что оказывается оправданной предложенная выше аналогия между соотношением письменного языка и письменных высказываний, с одной стороны, и «языка» и устных высказываний — с другой.
Таким образом, последовательное проведение нашего противопоставления письменного языка письменным высказываниям приводит нас к заслуживающей внимания поправке одного немаловажного пункта лингвистической теории. Мы могли бы теперь задаться вопросом, каким образом де Соссюр вообще пришел к выдвижению понятия «речи». Ответ на этот вопрос, очевидно, находится в связи с тем обстоятельством, что для женевского языковеда понятие «языка», как это было уже показано Р. Якобсоном (TCLP, II, стр. 13), является по существу статическим. Адак как де Соссюр далеко не в полной мере учитывал внутреннюю динамику языка, его всегда существующее стремление к равновесию системы, никогда полностью не достигаемому, то ему не оставалось ничего другого, как объяснять проявляющуюся в течение времени и языкового развития динамику извне. Именно поэтому женевский исследователь постулировал наличие особого фактора — «parole», который должен был играть роль своеобразного посредника между двумя языковыми состояниями, рассматриваемыми в статике. По нашему же мнению, принятие посредствующего абстрактного фактора является излишним: изменения языковой системы происходят внутри самой языковой системы и вызываются вновь стремлением к восстановлению равновесия в системе. Речевые высказывания [SprechauBerungen] играют при этом известную роль, но роль не динамического посредника, а лаборатории, в которой язык испытывает различные средства к восстановлению своего равновесия. Другими словами, различные носители данного языка ощущают несовершенство его равновесия; они преобразуют языковую систему в той или иной точке, делая это часто непроизвольно и бессознательно. При этом, естественно, различные носители языка изменяют не одни и те же, а разные точки системы. Эти индивидуальные системы, несколько сдвинутые в различных направлениях, реализуются затем говорящими в их высказываниях. Тем самым эти индивидуальные сдвиги, как в лаборатории, подвергаются испытанию с точки зрения их целесообразности — одни из них признаются языковым коллективом как более, другие — как менее подходящие для восстановления равновесия. Наиболее подходящие средства включаются затем, причем окончательно, в «язык».
Итак, мы склонны сделать вывод, что письменный язык и «langue» представляют собой рядоположные [koordinierte] понятия, которым подчинены письменные и соответственно устные высказывания в качестве понятий субординированных. Таким образом мы подходим к новой проблеме, которая принадлежит к числу важнейших в лингвистической теории. Противоположение «langue» письменному языку наталкивает на мысль, что «langue» представляет собой нечто, имеющее акустическую характеристику. Однако это противоречит одному из самых фундаментальных положений Ф. де Соссюра, а именно тому, что «langue» является формой, а не субстанцией. Существенное в «langue» представлено, по де Соссюру, лишь его знаковым характером, а не материальной стороной. Иначе говоря, если, например, фонемы какого-либо языка будут выражаться не посредством звуков, а посредством красок и жестов, мы будем иметь дело с тем же самым языком, поскольку взаимные отношения знаков, несмотря на различные способы их реализации, останутся прежними. Это положение делает для нас понятным и отношение де Соссюра к письму: раз единственная характеристика «языка»— это только знаки и их взаимные отношения и раз материальный способ их реализации несуществен, тогда письмо — это действительно лишь оболочка, затемняющая истинную природу языка. В самом деле, если знаки и их соотношения представляют единственную ценность, они должны получать единообразное выражение в любом материале, в тЪм числе, следовательно, и в письменных, соответственно буквенных знаках. А так как многие (если не все) письменные языки не удовлетворяют этому требованию, они вполне заслуживают соссюровской оценки — в той мере, в какой является правильным приведенный выше тезис женевского ученого.
Однако в противовес этому следует указать на то обстоятельство, что письменные высказывания — по крайней мере у культурных языковых коллективов — обнаруживают известную независимость по отношению к устным высказываниям, что было доказано работами проф. Артемовича. В этом мы не увидим ничего странного, если будем иметь в виду различие в функциях письменных и устных высказываний. Задача устного высказывания состоит в том, чтобы как можно более непосредственно реагировать на тот или иной факт; письменное же высказывание фиксирует определенное отношение к той или иной ситуации на возможно более длительный срок. Определенная независимость письменных высказываний предполагает и определенную независимость соответствующей нормы, то есть письменного языка. Однако безусловно оптический характер этой нормы с необходимостью ведет к признанию акустического характера сопряженной с ней устной нормы [der koordinierten Sprechnorm], то есть «языка» («langue»). Как разрешается это противоречие?
Здесь нам в какой-то мере могут помочь некоторые соображения, касающиеся взаимоотношений обеих названных норм. Хорошо известно, что члены языкового коллектива (по крайней мере цивилизованного) имеют в своем распоряжении две языковые нормы — одну для устных, другую — для письменных высказываний, хотя возможно, что они не владеют обеими этими нормами с одинаковой степенью совершенства. Любой из членов языкового коллектива отдает себе отчет в том, что обе нормы дополняют друг друга [komplementar sind], поскольку каждая из них обладает специфической функцией, в которой одна не всегда успешно может заменить другую. Возникает вопрос, ограничивается ли взаимосвязь обеих норм лишь комплементарностью, или же существует высшая, универсальная норма, к которой следует сводить обе эти нормы и которой, таким образом, обе эти нормы подчинены.
Рубрика: