Освещение этого вопроса представляет в любопытном свете историю лингвистических исследований за последние пятьдесят лет. Поскольку лингвистический материал долгое время пополнялся лишь фактами из древних языков (выступая в упрощенном и закоснелом виде из-за условного правописания), а также, очевидно, вследствие логического анализа, постольку самостоятельность слова в предложении считалась чем-то само собой разумеющимся. Отсюда можно сделать вывод, что наряду с фонетикой не менее важна и морфология. В связи с этим, например, Миклошич рассматривал синтаксис как часть грамматики, где говорится лишь о значении словесных видов pi форм («Vergleichende Grammatik», IV, 1). Рис решительно протестовал против определения Миклошича («Was ist syntax?», Марибор, 1894), но не обратил никакого внимания на проблему самостоятельности слова: она была для него очевидной. Исследованием этой проблемы впервые стали заниматься современные фонетисты, которые, изучая живую разговорную речь, обратили внимание на то, что самостоятельность слова в предложении не является раз и навсегда установленной. Суит в своей интересной попытке статически проанализировать современный английский язык («Words, logic and grammar», Transactions of the Philological Society, 1875—1876, Лондон, 1877, стр. 470—503), вероятно, первый заявил, что слово не является единицей разговорной речи. Поэтому в своей работе «Elementarbuch des gesprochenen English» (изд. 3-е, Оксфорд, 1904) Суит делит звуковые ряды на так называемые stress-groups (ударные группы), начиная каждый новый сегмент по принципу музыкальной нотации ударным звуком. Последователем Суита был Зиверс (см. его «Grundzuge der Phonetik», изд. 4-е, Лейпциг, 1893), который, обладая тонким восприятием действительности, сразу заметил, что нельзя аподиктически отрицать самостоятельность слова даже с фонетической точки зрения. Поэтому он утверждает, что устное предложение в наивной речи фонетически вполне стандартно, что его фонетическая стандартность тем нерушимее, чем наивнее речь, и что вообще фонетическое членение на такты четче, чем эти-молого-логическое членение на слова и словосочетания даже у лиц, обученных грамматике. На Зиверса и отчасти на изложение Зарана в «Deutsche Verslehre» (Мюнхен, 1907) опирается Диттрих (последняя работа—«Konkordanz und Diskordanz in der Sprachbildung»—в «Indogermanische Forschungen», 25, стр. 1—37), который переносит фонетическую теорию о несамостоятельности, или неэкзистенциальности, слова в область синтаксиса и создает на базе лишь нескольких примеров Зиверса целую теорию о синтаксическом несоответствии, на основании чего можно утверждать, что существуют также предложения без слов (например: wosintiga...fananan?). В результате такого рода доказательств эта важная проблема была выведена из узкой сферы фонетики на широкую дорогу общелингвистического исследования, где самостоятельность слова не была еще ничем поколеблена. Намеки на ее проблематичность есть, например, у Бругмана, который, однако, ограничивается кратким замечанием о том, что разбить предложения на слова удается не всегда («Kurze vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen», Страсбург, 1902—1904, стр. 281—282), и у Мейе («Introduction a l'etude comparative des Ungues indo-europeen-nes», Париж, 1908, стр. 108—111), который хотя и говорит, что слово как явление фонетическое нельзя определить точно, но приводит два обстоятельства, доказывающих, что индоевропейское слово отчетливо ограничено и со стороны фонетической, а именно особым характером конечных звуков и определенным местом ударения. Наконец, следует напомнить, что психологи и психологи-лингвисты, исследующие духовную деятельность при говорении, также обращались к проблеме самостоятельности слова, пытаясь решить, как возникает устное предложение,— укажем здесь лишь на главы Вундта, излагающие по преимуществу историческую точку зрения (см. «Wort und Satz. Ursachen der Wortsonderung» в «Volkerpsychologie», I, «Die Sprache», I, Лейпциг, 1900, стр. 560 и ел.), и на мысли Финка, использующего также и чисто лингвистические критерии («Die Aufgabe und Gliederung der Sprachwissenschaft», Галле, 1905, стр. 29 и ел.). Я попытаюсь дать лишь общий ответ на этот вопрос, опираясь только на лингвистические факты.
Многие высказываются за, многие — против. Фонетисты, защищающие теорию полного исчезновения слова в предложении, могут по праву сослаться на акустическое впечатление, которое препятствует, например, иностранцу, слушающему незнакомую речь, распознать в ней отдельные слова и которое, по словам Скрипчера («Researches in experimental phonetics», издано институтом Карнеги в Вашингтоне, 1906, стр. 45), подтверждается и объективными инструментальными записями. Они могут также сослаться на случаи переразложения, имеющие место в некоторых языках; это явление наблюдается, например, в английском языке: an efeta > an ewte > a newte, a newt; a nadder (ср. нем. Natter) > an adder и т. д. (см. Ch. Scott, English words which have gained or lost an initial consonant by attraction, Transactions of the American Philological Association, 1892—1894, и В. F e h r, Zur Agglutination in der englischen Sprache. Festschrift zum 14. Neuphilologentage in Zurich, 1910); они вправе сослаться также и на то, что не всегда еще лингвисты могут установить точно, сколько слов представлено в том или ином конкретном случае: одно или два слова. Ошибки необразованных людей при делении на слова на письме, которые приводит для доказательства несамостоятельности слов, например, Пасси («Petite phonetique comparee des principales langues europeennes», Лейпциг, 1906), могут указывать лишь на то, что границы слов не являются очевидными: отсутствие таких границ еще ничего не доказывает, поскольку в каждом языке существует немало различных явлений, о которых говорящий, не имеющий лингвистической подготовки, даже и не подозревает.
Рубрика: