Вся языки созданы одним и тем же человеческим разумом. «Toute langue est une variation sur le grand theme humain du langage». («Любой язык — это вариация большой человеческой темы, языка вообще».— Delacroix, Anal. 10.) Все языки — даже самые непохожие — очень близки друг другу. Своеобразие каждого из них отчетливо проявляется только при сравнении с другими языками. Однако при тех методах, которыми пользовались представители типологической лингвистики, такое сопоставление скорее играло отрицательную роль. Какой-либо язык считался агглютинативным потому, что для него «характерна» агглютинация, то есть именно это явление отличает его от других языков. Лингвистам-типологам вообще не была известна роль, например, противопоставления агглютинация — изоляция в рамках одного языка. Однако отдельный язык — это самостоятельная система, и как таковой он не образует системы с другими языками. Правильную мысль на этот счет высказал Луи Ельмслев (стр. 214): «Chaque langue qui se trouve en un lieu donne, dans un milieu donne et a une epoque donnee, constitue un etat idiosynchronique qui se pre-sente comme un ensemble de faits psychiques». («Любой язык, существующий в определенном месте, в определенной среде, в определенную эпоху, представляет собой идиосинхрониче-ское единство, которое проявляется как совокупность психических фактов».) Поэтому приходится говорить не о «морфологической классификации» языков, а только о сходствах и различиях между разными языковыми системами или о различных решениях одной и той же проблемы.
Некоторые лингвисты-типологи, в первую очередь Г. Вин-клер, ошибочно полагали, что языковой тип является чем-то неизменным, и поэтому при одинаковом или сходном типе языков генетическое родство языков считалось доказанным. Действительно, нельзя отрицать, что грамматической системе присущ известного рода консерватизм, однако можно найти также и примеры коренного изменения языковой системы (западноевропейские языки, китайский язык). Идея взаимосвязи между типологическими и генетическими фактами значительно поколебала престиж типологии. Поскольку, например, угро-финские языки в их совокупности считались агглютинирующими, скептикам, указывавшим на существование в лапландском и некоторых балто-финских языках внутренней флексии, удалось дискредитировать теорию в целом.
Главной причиной того, что типология не добилась сколько-нибудь значительных успехов, является отсутствие у нее прочной теоретической базы. Важнейшим моментом считалась организация слов и предложений, однако наряду с этим опирались и на некоторые иные бросающиеся в глаза признаки: моносиллабизм, инкорпорацию, внутреннюю флексию и т. д. При более детальном исследовании за образец языкового типа принимался язык с простым, прозрачным строем, и все его свойства приписывались «типу» в целом. Так возникла идея о существовании небольшого числа языков чистого типа и о смешанных языках переходного типа. Из-за этого теперь нет четкого представления о том, что такое агглютинация, флексия, изоляция и т. д. Наиболее неопределенным является различие между агглютинацией и флексией. Заключается ли оно в кумуляции функций в одной морфеме? Или в частых альтернациях? Или, быть может, в омонимии и синонимии окончаний? Или в краткости окончаний? Или во внутренней флексии? И т. д. и т. п. И если все это справедливо, то как же рассматривать в таком случае формы и языки, которые по одним признакам являются «агглютинативными», а по другим —«флективными»?
Рубрика: